Начало \ Записки составителя, 2021

Сокращения

Открытие: 20.01.2023

Обновление: 05.07.2023

   "Анненская хроника"          архив "Анненской хроники"

Записки составителя

 

О юморе Анненского и Лермонтова

1-18 апреля 2021

"И был он долго весел и невесёл".
В. Болотин
1

О юморе у Анненского написано давно и серьёзно. Включая иронию2, которая называлась, например "саморазрушающей"3. О юморе самого Анненского писали гораздо меньше. О нём сложилось устойчивое, но одностороннее представление как о человеке, страдающем "от фатального экзистенциального одиночества", затем - "он был настолько замкнут в жизни, что сам редко впускал в свой мир другого"4. Однако так можно сказать о многих из нас. А у А. И. Червякова я прочитал: "Концептуальность "юмора" обусловила тотальную пронизанность "юмористическим" началом всего наследия Анненского"5. Только я бы, пожалуй, и кавычки убрал.

Перечитал статью "Юмор Лермонтова", а потом решил перечитать "Героя нашего времени". И я увидел то, что раньше не замечал, - книга действительно часто весёлая, несмотря на тяжесть и трагичность сюжетных событий. Даже если убрать пронизывающую её иронию, в ней много мест, где хочется просто улыбнуться. Анненский глубоко в это проник, повторяя, например, слова про подорожную6. Так ведь и сам Лермонтов в предисловии написал, что "ему просто было весело рисовать современного человека".

Да, Михаил Юрьевич был утончённым юмористом:

И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг -
Такая пустая и глупая шутка...

А Анненский в черновике записал: ""Герой нашего времени" - высшее, совершеннейшее произведение Л-ва и одна из самых умных книг в нашей беллетристике"7. Не последовал ли он вслед лермонтовскому веселью, когда писал свою статью "О современном лиризме?" Не буду повторять её начало, много раз пересказанное. Но "весело оплодотворить" по отношению к А. Блоку8, может быть, - следствие лермонтовского "весело рисовать современного человека"? Блок такое веселье увидел "до противности вульгарным"9, и его можно понять - "в жасминовом тирсе было, пожалуй, и немного крапивы"10. А вот Михаил Юрьевич, прочитав это, кажется, посмеялся бы от души. И ведь Анненский предвидел реакцию на характер своего писания: ещё 11 июля он размышлял в письме к С. К. Маковскому11: "Одного я боюсь - ее интимности. Не доросли мы еще до настоящего символизма. <...> Пожалуй, еще с Бурениным меня смешают или с Амфитеатровым... Бр... р... Ну, да еще посудим, конечно. Надо немножко все-таки дерзать. Я думаю, моя мягкость спасет и серьезность..." То есть он сознательно шёл на неприятие, но не спасли ни "мягкость", ни "серьёзность". Думаю, он писал о серьёзности своего юмора.

Возвращаясь к "фатальному экзистенциальному одиночеству" Анненского можно заметить следующее. В последней законченной своей статье-рецензии об "Анфисе" Л. Андреева он называет автора пьесы фаталистом12. Причём в противовес А. Чехову в эту характеристику он вкладывает некий положительный заряд. Слово фатализм и производные от него вообще не редкость у Анненского, и именно с таким зарядом. В той же статье "О современном лиризме", анализируя поэзию З. Гиппиус, он выделяет её "фатальный дуализм", например. А в ключевой статье "Юмор Лермонтова" Анненский пишет, держа в уме, конечно, последнюю главу романа "Герой нашего времени": "Лермонтов был фаталистом перед бестолковостью жизни...". И о "замкнутости в жизни" (думается, и своей) Анненский сам написал там же: "Слова любил жизнь не обозначают здесь, конечно, что он любил в жизни колокольный звон или шампанское"13.

Хотя шампанское Анненский любил. Достаточно перечитать воспоминания сына, да и другие свидетельства, в том числе стихотворные экспромты Анненского. Он был не прочь повеселиться по случаю и был мастером юмора. Читая "вульгарности" Анненского, будем держать в уме:

"Эти вещи-мысли бывают иногда значительны, но всегда и непременно они светлы и воздушны. Вот в чем их обаяние. И невольно поражают нас эти вещи-мысли после столь обычных и неизбежных теперь вещей-страхов, вещей-похотей с их тяжелой телесностью навязчивых, липких, а главное, так часто только претенциозных"14.

Но - "вам хочется, чтобы мысль была непременно романтически глубокой. С какой стати?" Дело в том, что Анненский и о себе мог бы сказать (а, может, и говорил): "ему всегда нужен был фильтр для той душевной мути, которую мы теперь так часто оставляем бить высоким фонтаном"15. Юмор "ирониста" Анненского (С. К. Маковский) и был таким фильтром.

Именно лермонтовское "Выхожу один я на дорогу..." Анненский, говорят, разбирал за несколько дней до смерти. И ещё. Вот знаменитое "Нет, я не Байрон, я другой..." Во второй строке Лермонтов называет себя "неведомым избранником". Не стало ли слово ключевым для Анненского и его статьи "Мечтатели и избранник"? Уже в черновых записках, где Анненский пытается разъяснить нам "понятие юмора и иронии"16: "Приобретатели - Праздные мечтатели - Франты". В этих записях есть загадочные места, например: "Ирония принадлежит югу, юмор - северу. Символ является из контраста. Уленька". Кто такая Уленька?..

Но ясно:

"Самый смех вовсе не нужен юмору - ему нужен только контраст между мыслью и наблюдаемым. Истинный юмор русский имеет основу в нашей бесчисленности, в резкой противоположности нашей интеллигенции с таинственными и страшными массами, между блестками цивилизации и стихиями"17.

"Страшные массы" так и ведут к лермонтовскому "океану":

Кто может, океан угрюмый,
Твои изведать тайны? Кто
Толпе мои расскажет думы?
Я - или бог - или никто!

Кстати, никто...18

1 В.П. Болотин (1955-2005) - поэт, автор песен из Новосибирска. Сайт: http://bolotin.lib.ru/index.htm.
2 См., например: Ашимбаева Н.Т. Юмор как категория эстетики И. Ф. Анненского // Наталья Ашимбаева. Достоевский. Контекст творчества и времени. СПб., "Серебряный век", 2005. С. 249
-255; Колобаева Л.А. Ирония в лирике Иннокентия Анненского // Филологические науки. 1977, 6. С. 21-29.
3 И.И. Подольская в статье "Иннокентий Анненский
- критик" писала о "характере эстетизма Анненского, словно пронизанного саморазрушающей иронией", см.: КО. С. 502.
4 Черкасова А.В. Литературная критика И. Ф. Анненского: проблема смыслового и эстетического единства. Дисс. ... кандидата филологических наук: 10.01.01. 2002.
5 Червяков А.И. "Юмор" в поэтической системе И.Ф. Анненского // Проблемы развития русской литературы XIX
-XX в.: Тезисы научной конференции молодых ученых и специалистов 18-19 апреля 1990 года. Институт русской литературы АН СССР (Пушкинский Дом), Ленинград, 1990. С. 34.
6 КО. С. 136, 139.
7 Там же. С. 614.
8 Там же. С. 361.
9 Письма Александра Блока к родным / С предисловием и прим. М.А. Бекетовой. Л.: Academia, 1927. Т. 1. (Памятники литературного быта: Письма). С. 289.
10 Анненский И. О современном лиризме // КО. С. 329.
11 Письма II. С. 334.
12 Анненский И. Театр Леонида Андреева // КО. С. 322.
13 КО. С. 136.
14 Там же. С. 139.
15 Там же.
16 Анненский И.Ф. Заметки о Гоголе, Достоевском, Толстом // Наталья Ашимбаева. Достоевский. Контекст творчества и времени. СПб., "Серебряный век", 2005. С. 257.
17 Там же. С. 258.
18 Ник. Т-о -
поэтический псевдоним И.Ф. Анненского до 1906 года.

Чествования, юбилеи и рестораны

март - апрель 2021

(Может быть, это подступ к теме "Анненский и выпивка" или "Анненский и алкоголь", завещанной мне Борисом Фёдоровичем Егоровым).

25 октября 1909 г. состоялся банкет по подписке в ознаменование выхода 1-го номера журнала 'Аполлон'. И. Ф. Анненский выступил с речью, в которой предложил также отметить 10-летие литературной деятельности главного редактора журнала С. К. Маковского, читал стихи. Это событие много раз упомянуто в исследовательской литературе. Но где это было?

С. К. Маковский в главе 'Иннокентий Анненский - критик' своей книги 'На Парнасе Серебряного века' пишет, что торжество произошло в ресторане 'Донон' (который, кстати, находился в том же здании, что и редакция, - ул. Набережная Мойки, 24). И долгое время я принимал это как данность, потому что писал руководитель журнала. Тем более, что в основе главы - статья 1922 г.; не слишком много лет прошло, чтобы запамятовать.

А вот участник события и сотрудник журнала И. фон Гюнтер в своих более поздних воспоминаниях назвал ресторан 'Кюба'. Но он "из-за многих рюмок водки, перцовки, коньяка и прочего" мог и перепутать.

Однако 28 октября ежедневная газета 'Обозрение театров' в календарной справке сообщила, что "третьего дня в ресторане Пивато состоялся оживленный банкет редакции и сотрудников журнала"*. Но отчего бы и газете не перепутать? - дело нередкое.

* Литературно-артистический календарь PDF // Обозрение театров. 1909. ? 888. 28 окт. С. 11. Без подписи. См. на странице журнала 'Аполлон'.

Современный автор пишет (пользуюсь текстом в Интернете):

"Большой известностью пользовался ресторан 'Братья Пивато' (Б. Морская ул., 36). У 'Пивато', как и в других знаменитых ресторанах города, нередко устраивались обеды и ужины в честь той или иной знаменитости - литературной, художественной, артистической или научной. В частности, 25 октября 1909 года у Пивато был организован торжественный обед в честь С. К. Маковского, создателя журнала 'Аполлон'."

Юлия Демиденко. Рестораны, трактиры, чайные. Из истории общественного питания в Петербурге XVIII - начала XX века. М.: Центрполиграф. 2011.

Основания для сообщения об обеде, к сожалению, не указано. Помочь решить задачу могло бы меню, на котором расписались участники банкета. О нём упомянул Р. Д. Тименчик в прим. 52 к известной публикации 'Письма Валентина Кривича к Блоку'*. Но для этого надо попасть в архив.

* Письма Валентина Кривича к Блоку / Предисловие, публикация и комментарии Р. Д. Тименчика // Литературное наследство, т. 92, кн. 2, 1981. С. 322.  PDF

В конце концов, я обратился к специалистам. Сведения, делающие решение однозначным, сообщил Александр Ипполитович Червяков. Это два письма А. Блока к матери, от 24 и 28 октября 1909 г. Тексты этих писем не вошли в 7-й синий том собрания, подготовленного В. Орловым, и были опубликованы в давней книге 'Письма Александра Блока к родным', подготовленной М. А. Бекетовой*. Слава богу, она нашлась в Интернете. В первом письме Блок пишет: "Завтра придется "чествовать" Маковского у Пивато (по пов. выхода 1 ? 'Аполлона')". А во втором: "В воскрес. чествовали 'Аполлон' у Пивато - было довольно трезво и весело, говорили хорошие речи и хорошие стихи." Не мог Блок ошибиться дважды - накануне и спустя три дня.

* 'Письма Александра Блока к родным'. Л.: Academia, 1927. Т. 1. С. 277-278.

Ещё одно подтверждение ресторана 'Пивато', подсказанное мне, - запись М. А. Кузмина в дневнике от 19 октября 1909 г.*. Здесь в конце книги есть небольшая справка: "'Братья Пивато', фешенебельный итальянский ресторан (Б. Морская ул., 34); владелец Ф. Ф. Кенар" (с. 789).

* Кузмин М. А. Дневник 1908-1915 / Подгот. текста и коммент. Н. А. Богомолова и С. В. Шумихина. СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2005. С. 178.

С адресом - полный разнос. Я нашёл и указание на ? 38. С улицей ясно, а "где ж этот дом?".

Значит - 'Пивато' (или 'Братья Пивато'). В названии что-то итальянское. Связан ли ресторан с симбирским 2 гильдии купцом Демидом Ивановичем Пивато? Который на самом деле - итальянец Доминико Пивато, попавший в плен при разгроме наполеоновской армии. Он остался в России и стал коммерсантом. Жительствовал и в Симбирске, и в Тамбове, где на улице Большой Астраханской владел трактиром 'Берлин'. Тем самым, в котором бывал М. Ю. Лермонтов и даже запечатлел в 'Тамбовской казначейше' как одну из немногих достопримечательностей города.

И где же всё-таки находился ресторан в Петербурге? М. А. Бекетова сделала примечание: "Ресторан на Морской (ныне ул. Герцена)". Сегодня это снова улица Большая Морская. Но дом указывают и 36 и 16, где, кстати, находилось ещё два ресторана, в том числе 'Кюба' ('Парижский'). Плюс перенумерация. И если о 'Дононе' и 'Кюба' сведения можно найти, то о 'Пивато' - ничего. Но ясно: банкет 'Аполлона' был именно в нем.

Хотя с 'Дононом' Анненский тоже пересекался. Есть в архиве Ф. Ф. Фидлера телеграмма от Анненского прямо в ресторан, для Я. Г. Гуревича: "Прошу Вас передать мои горячие приветствия многоуважаемому юбиляру". То есть Ф. Ф. Фидлеру, сослуживцу Анненского по гимназии Гуревича. Это было в 1903 г.; отмечали 25-летие литературной деятельности Фидлера, который в 1878 г. впервые выступил в печати с переводами на немецкий язык из русской литературы. В этом отношении он опередил Анненского, хотя был на 4 года моложе. Но мы ведь знаем из поздней автобиографии, написанной для того же неутомимого Фидлера, как он сам сдерживал себя, потому что "твердо держался глубоко запавших мне в душу слов моего брата Николая Федоровича: "До тридцати лет не надо печататься"".

А. И. Червяков, опубликовавший телеграмму, указывает и на такой случай*: "В начале 1909 г. именно Анненский был редактором юбилейного адреса, преподнесенного Зелинскому профессурой Высших женских историко-литературных и юридических курсов Н. П. Раева (см. письмо П. П. Митрофанова Анненскому от 28 января 1909 г.: РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 1. ? 353. Л. 20)". Видимо, тоже подразумевается научно-публицистическая деятельность, потому что 50 лет Зелинскому исполнилось только в сентябре того года.

Письма I. С. 187.

И вот что интересно: а отмечал ли Анненский свои юбилеи? Ведь это могло быть и его 50-летие, и 25-летие публикаций, и 25-летие педагогической службы. Я не встречал сведений об этом. Но есть единица хранения в архивном фонде Анненского, посвященная этому**.

** РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 2. Ед. хр. 6. Поздравительные адреса учеников Царскосельской мужской гимназии, Санкт-Петербургской восьмой гимназии, сослуживцев по Покровской гимназии И.Ф. Анненскому к юбилеям и памятным датам. 1895-[1900-е]. 16 л.

Вообще мы знаем у него целый ряд статей, приуроченных к юбилеям, начиная с первого после учебы в университете филологического исследования "Из наблюдений над языком и поэзией русского Севера" PDF и первого педагогического - "Стихотворения Я. П. Полонского как педагогический материал". И далее: 'Художественный идеализм Гоголя', 'Об эстетическом отношении Лермонтова к природе', 'Генрих Гейне и мы' и др. Конечно, отдельно надо назвать речь 'Пушкин и Царское Село' и само непосредственное участие Анненского в торжествах 1899 г. Так что его предложение на банкете 25 октября 1909 г. совместить событие с 10-летием литературной деятельности С. К. Маковского не выглядит неожиданной случайностью. Он не был затворником, каким его иногда представляют. Он бывал на торжествах, любил и умел чтить имена, в том числе и в ресторанах.

Однако одно чествование самого Анненского всё же зафиксировано сыном. Он описал прощание отца с гимназией Гуревича, когда "ученики носили его по классам на руках, причём настолько вошли в раж, что даже разбили его ногами несколько попутных стёкол" (ЛМ, с. 76).

В те давние 1880-е годы В. И. Анненский-Кривич отмечал ещё, что квартиры семьи были местом "дружеских собраний и интимных обедов у нас по понедельникам" (ЛМ, с. 61). Сюда же можно добавить и его общие характеристики отца: "Он был очень радушный и хлебосольный хозяин в большом и в малом" (ПК, с. 112), "Был он человеком очень щедрым, широким и по натуре и по привычкам, утонченно любезным в общениях с людьми" (ПК, с. 112). И уже в поздние годы, в Царском Селе, мемуаристы отмечают широту дружеских обедов во время домашних чтений Анненским своих произведений. Это противоречит мифологическому образу "чопорного" педагогического функционера. Но можно опять процитировать В. И. Анненского-Кривича: "Для меня лично в отце всегда соединялось несколько совершенно разных людей" (ПК, с. 109).

"Странные, совершенно несхожие между собой черты уживались в отце очень гармонично <...>. Этот чисто кабинетный, серьезнейший и ученейший человек любил и лаковую обувь, и стильность в платье, и белую кризантему в петлице фрака..." (там же).

"Не казалось странным и то, что этот серьезнейший и столь "непростой" человек с таким искренним простодушием любил, напр., дни своих именин, причем хотя и в шутливой форме, но весьма настойчиво просил знакомых дам, в этот день у нас бывавших, быть непременно в светлых платьях" (ПК, с. 110).

К последнему можно добавить из письма П. П. Митрофанова от 24 ноября 1901 г.: "Я знаю, дорогой Иннокентий Федорович, как любите Вы в день своих имянин увидеться с вашими друзьями и знакомыми, дальними и ближними, далекими и близкими".

Тем более парадоксально, что Анненский совмещал такие свои черты с глубоким внутренним скепсисом, нашедшим выражение ещё в черновике речи о Гоголе (около 1890 г.):

"Да разве не скажет каждый из нас, что 50-летие пушкинской смерти которое дало возможность миллионам полуграмотных людей прочитать 'Полтаву' и 'Медного всадника', есть более значительное дело для России, чем вся серия московских обедов и речей при открытии пушкинского памятника на вымученные рубли".

К этому можно добавить пушкинские "памятники, обеды и речи" из доклада-статьи 'Бальмонт - лирик' (1904-1906).

И особенно - в письме к Е. М. Мухиной от 2 марта 1908 г.: "люди упорно, в виде дорогого им пережитка и в, может быть, законных целях самоуслаждения - толпе так же, как и отдельному человеку, нужен жир, а значит, и сахар, - люди упорно, говорю я, чествуют "гениев" не только монументами - куда ни шло <...> но речами и даже обедами. Это не столько смешно по отношению к чествующим, которые забавляются, как умеют, как <к> тем, которых чествуют...".

Тем не менее, и в 1909 г. Анненский - активный участник чествований. Об "обеде" в "Аполлоне" уже говорилось, а "В начале 1909 г. именно Анненский был редактором юбилейного адреса, преподнесенного Зелинскому профессурой Высших женских историко-литературных и юридических курсов Н. П. Раева (см. письмо П. П. Митрофанова Анненскому от 28 января 1909 г.: РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 1. ? 353. Л. 20)"*.

* Червяков А. И. // Письма I. С. 187. Прим. 21. - Письмо Анненского к С. Н. Сыромятникову от 7 февраля 1896 г.

И ещё про один юбилей.

В письме Блока к матери от 28 октября 1909 г. есть и такое место: "Приходится согласиться только участвовать на вечере по пов. 50-летия Литерат. Фонда 15 ноября в зале Тенишева. Буду там читать стихи Майкова (вероятно, из 'Трех смертей')". Юбилей отмечался широко, было несколько торжественных мероприятий, в том числе "обед". Неизвестно, участвовал ли в них Анненский; по-моему, он не имел формального отношения к Литературному Фонду. (А вот почему Блок на юбилее Фонда хотел читать стихи А. Н. Майкова, да ещё из 'Трёх смертей'?).

Зато к нему самым непосредственным образом относился его старший брат Николай Фёдорович. С 1897 г. он был его казначеем, приняв эти обязанности от одного из старинных активистов Фонда - Я. Г. Гуревича, директора учебного заведения, в котором начинал свою педагогическую службу Иннокентий Федорович. 2 февраля 1912 г. Н. Ф. Анненский был избран председателем Литературного Фонда.

Ф. Д. Крюков записал:

"Помню, на юбилейное заседание, посвящённое 50-летию Литературного Фонда, я затащил своего приятеля - профессора <...>. На заседании в числе других ораторов выступал и Н. Ф. Анненский. Речь его была посвящена памяти Н. К. Михайловского. Это было выступление чисто академическое, не боевое, где обыкновенно с особым блеском развёртывался Н. Ф., - но и эта, на мой взгляд, спокойная и ровная речь изумила и зажгла моего правого приятеля огнём своей искренней веры в торжество великой борьбы за свободу и благо народа, пленила своим юношеским энтузиазмом".

Может быть, Крюков говорил о заседании в зале Городской Думы, состоявшемся 8 ноября 1909 г. Мне попалась фотография (фотограф К. К. Булла) этого заседания, выставлявшаяся на продажу Аукционным домом ЛИТФОНД (8 окт. 2015, аукцион ? 1, Лот 157, эстимейт: 35 000 - 40 000 руб). Конечно, в центре стоит Н. Ф. Анненский, слева от венка с буквой L. Человек, стоящий слева от него очень похож на В. Г. Короленко. Вообще распознать лица на фотографии очень интересно, включая портреты. Возвышается, понятное дело, Николай II. А вот крайний слева, на уровне стола президиума, наверное, портрет Ф. М. Достоевского. Далее опознать кого-то трудно; во всяком случае, на основателя Фонда А. В. Дружинина никто не похож. Справа от Н. Ф. Анненского - может быть, портрет Н. К. Михайловского. А крайний справа - портрет И. С. Тургенева, конечно. Из сидящих в президиуме крайний справа, видимо, С. А. Венгеров. Остальных узнать затрудняюсь.

Попалась в Сети ещё фотография - это уже "обед". В центре правой части стола, под зеркалом на стене, сидит Н. Ф. Анненский, повернув голову слева направо и подперев её рукой. А кто там ещё? И ресторан ли это? Наряду со свидетельством Блока мне где-то встречалось, что банкет Литературного Фонда был в 'Малом Ярославце' ('Малоярославце') на Б. Морской, 8 (в том же здании, что и 'Кюба'). Это был более демократичный ресторан, чем другие, во всяком случае, по цене, и отличался русской кухней.

Но вернусь к Иннокентию Федоровичу и посмотрю на самое главное у него - стихи. Может показаться удивительным, но в них тоже есть рестораны. Вот дарственная надпись на 'Второй книге отражений' (1909) для П. П. Потемкина, скандально известного, молодого тогда, поэта - шуточный сонет 'Из участковых монологов'. В нем есть строки:

"ПАрнас. Шато"? Зайдем! Пст... кельнер! Отбивных
МЯсистей, и флакон!.. Вальдшлесхен? В честь соб-брата!

А. В. Федоров делает к этим строчкам два примечания*:

"Шатó - первая составная часть в названии многих французских вин и ликеров; здесь, возможно, и название, (или часть названия) ресторана.
Вальдшлесхен - по-видимому, название ликера".

* СиТ 90. С. 584.

Первое в целом верно. Я только добавлю, что слово "возможно" лишнее. Ведь у Анненского стоят кавычки, так что это именно название питейного заведения. Тем более, что дальше - обращение к официанту. Первое слово в названии ресторана дает топографическую привязку к территории Шуваловского парка в бывшем имении графов Шуваловых - Парголово (сегодня это северная окраина Петербурга).  Одной из достопримечательностей парка является насыпной холм Парнас. Он дал название окружающей  промзоне и конечной станции Московско-Петроградской линии метро. Трудно сказать, был ли в Парголово ресторан разряда "шато" в 1909 году; тогда это была дачная местность, довольно популярная, хотя и не шикарная. Там отдыхали и жили многие творческие деятели, представители научно-образовательного круга. Может быть, это была веселая выдумка Анненского, с тем учетом, кому адресовано стихотворение.

А почему Анненскому, жителю южного Царского Села на протяжении последних 15-ти лет, пришел  в голову Парнас? Думается, дело в том, что в студенчестве, летом 1879 г., он репетиторствовал и жил на даче семьи академика И. И. Срезневского в Парголово. Это  было время горячей любви к будущей жене, так что ему были памятны эти места.

Но, может, и вправду был такой в Петербурге ресторан "Парнас. Шато"? Ведь где Шуваловский парк и где Крестовский остров, упоминаемый в стихотворении дальше.

Второе примечание надо поправить. Сегодня Интернет с легкостью  показывает, что это название пивоваренного завода в Риге, поставлявшего в Петербург свою хорошо известную в то время продукцию. Но Федорову, человеку другой эпохи, извинительно было не вдаваться в такую  деталь.

Другой пародийный сонет Анненского 'В море любви' посвященный К. Д. Бальмонту, содержит  упоминание широко известного ресторана:

О будем же скорей одним вампиром,
Ты мною будь, я сделаюсь тобой,
Чтоб демонов у Яра тешить пиром,
Будь ложкой мне, а я тебе губой...

Об Анненском в "Заметках" А. Р. Кугеля

10.03.2021

Известно, что появление первых номеров журнала 'Аполлон' вызвало преимущественно негативную реакцию в прессе. Таково начало 'Заметок' Александра Рафаиловича Кугеля (1864-1928) в еженедельнике 'Театр и искусство' (1909. ? 47. 22 ноября. С. 836-839. Подпись: Homo Novus). Он был известным театральным критиком и долговременным редактором этого издания (1897-1918). Известен как консерватор по отношению к модернизму начала 20 в. и свое предназначение ставил высоко:

"Один старый писатель рассказывал мне как-то про покойного романиста Г. П. Данилевского, автора в свое время весьма популярного и известного, что он до самой смерти терзался одним и тем же вопросом:

- Почему меня критика не определяет? Почему на место не поставила? Вот все жду, а никакого определения от критики не получаю...

Так и умер, не дождавшись "определения" <...>" (с. 836).

А. Р. Кугель был одним из тех публицистов, которые выдали "критический паспорт" журналу 'Аполлон' сразу же по его  выходу и И. Ф. Анненскому, как одному из основных авторов первых трёх номеров. Критик пишет далее:

"Нет "определения" свыше, т. е. со стороны критики, и он не знает, кто он, что он, зачем поставлен и что, в сущности, делает. Да существует ли он? <...> Я думаю, что эта черта русской жизни проистекает из тех же причин и особенностей, которые породили рыхлую общественность, не способную к самоуправлению, и склонность к анархическим порывам, другим концом создавшую внутреннюю необходимость "сильной власти"" (Там же).

Оставлю в стороне мысли о "рыхлой общественности" и "анархических порывах" (кстати, актуально-злободневные и поныне), как оставил их и автор. О критике "свыше" - это перебор, и вот это "не знает, кто он, что он" - точно не про Анненского. Видимо, читая первые отклики о выходе 'Аполлона', он написал С. К. Маковскому в начале ноября: "Я слышу со всех сторон упреки", имея в виду свою статью 'О современном лиризме'. А затем: "Я, конечно, знал, чтó я делаю". Более того, сознательно вызывал возможные "упреки": "Мне было бы также очень приятно, если бы автору статьи были даны самые строгие отповеди. Эстетическая задача статьи их во всяком случае достойна".

А Кугель продолжает:

"Вот, например, передо мной лежат две книжки нового художественного журнала 'Аполлон'. Вступительное слово от редакции мне очень понравилось - честное, хорошее слово... оно говорит об "устремлениях всех искренних и сильных" и предвещает, что в журнале "будут споры, будут самые противоречивые решения", ибо "лик грядущего Аполлона нельзя увидеть". Чего, казалось бы, лучше? А вот прочитал я книжки и пришел в уныние. Точно, разноголосица есть. Но ведь разноголосица, собственно, относительное достоинство. Хороша разноголосица людей талантливых, компетентных, понимающих и, наконец, умеющих писать. А вообще, если кто в лес, кто по дрова - что же тут пленительного?" (с. 837).

Следует понимать, что авторам журнала в перечисленных качествах отказано. Это интересно сопоставить с тем значением статьи Анненского, которое признано сегодня. Затем достаётся от Кугеля "философу кружка" Вяч. Иванову за его "несносное дилетантство" в вопросах театра, а также его "ученикам" Вс. Мейерхольду и С. Ауслендеру.

Дошла очередь и до Анненского:

"г. Ин. Анненский, который начинает свою статью 'О современном лиризме' так: "Жасминовые тирсы наших первых мэнад примахались быстро", "отошли и иноземные уставщики оргий", хотя "три люстра едва прошло с первого московского игрища". "Маврикий (sic!) Метерлинк обзавелся собственной Монной-Ванной", и "не вернуть уже нам его нежных лирных касаний". Так, потно и безвкусно коверкая русский язык, г. Анненский собирается учить поэтов и разъяснять поэзию" (с. 838).

И это - "без малейшего касательства редакторского авторитета и "уставщика" со вкусом и чутьем" (там же), то есть при попустительстве С. К. Маковского, - в адрес человека, не только долгие годы преподававшего языки, в т. ч. русский, но и теоретика-языковеда. Но повторяя слова и выражения Анненского, критик тем самым подтверждает действенность его метода, предложенного в статье. Броские её фразы, начиная с первых, как шурупы в дерево, вошли в сознание "рыхлой" литературной общественности и много раз повторялись тогда и потом. Анненский знал, ЧТО и КАК написать. В том же письме к Маковскому он объяснил: "О слоге говорить не буду. Живу я давно, учился много и все еще учусь, и, наконец, печатаюсь более двадцати лет. Трудно при таких условиях не выработать себе кое-каких особенностей в стиле".

И наслышан Анненский о Кугеле был давно. Еще в 1901 г. Б. В. Варнеке сообщал в письме к Анненскому о  том, что собирается предложить Кугелю напечатать трагедию "Меланиппа-философ" в его  журнале.

Успел ли Анненский прочитать эти 'Заметки'? Вряд ли. Не думаю, что у него была возможность просматривать всю периодику. В оставшуюся ему неделю жизни он был очень занят - и делами, и переживаниями. Если так, то и хорошо. А учить поэтов и разъяснять поэзию у него получилось и получается.

Текст А. Р. Кугеля по источнику: "Амфитеатр. Театральная периодика".

Ещё о "сладчайшем Иисусе" у Анненского

Печатный вариант под редакцией С. Г. Шиндина:
Из заметок об Иннокентии Анненском. 1. Ещё о 'сладчайшем Иисусе' у Анненского. 2. Ещё раз о 'черном солнце' О. Мандельштама. PDF
// OSTKRAFT / Литературная коллекция. Научное обозрение ? 6. М.: Модест Колеров, 2022. С. 19-24.

30.01.2021

В последнем стихотворении Анненский написал о своей тоске: "Качает целый день она пустые зыбки, // И образок в углу - сладчайший Иисус..." 13 ноября М.А. Кузмин отметил в дневнике: "Анненский написал мне стихи по поводу моего выступления в защиту любви". "Выступление" и разговор с ИФА случились 11 ноября в редакции "Аполлона", что так же зафиксировано Кузминым: "На собрании я спорил с Инн<окентием> за безлюбость и христианство".

Вторая составляющая спора, "за христианство", и стала источником появления в стихах "сладчайшего Иисуса". Происхождение формулы  напомнил современным читателям Леонид Фридович Кацис в своей книге "Владимир Маяковский: Поэт в интеллектуальном контексте эпохи" (2000). Сегодня это уже надо делать - например, для меня. А в 1909 году был широко известен яркий доклад В.В. Розанова 'О сладчайшем Иисусе и горьких плодах мира' в Религиозно-философском обществе Санкт-Петербурга (ноябрь 1907 г., опубликован в 1908 г.).

Я прочитал доклад (и сегодня очень интересный)  и увидел в нём ещё одно ключевое имя - Д.С. Мережковского. "Сладость" и "сладкость" встречаются в докладе не раз (выделяю):

"В блестящем докладе "Гоголь и отец Матвей" Д.С. Мережковский страстно поставил вопрос об отношении христианства к искусству <...> он думает, что Евангелие совместимо со сладкою преданностью музам <...>"

"Мы дебатировали в 1902 г., забыв прошлое и не предвидя будущего, отдавшись сладкой минуте."

"Да, Павел трудился, ел, обонял, ходил, был в материальных условиях жизни: но он глубоко из них вышел, ибо уже ничего более не любил в них, ничем не любовался. Он брал материю только в необходимом и утилитарном, он знал и нуждался только в прозе плоти. Христос был единственным цветком в ней; моноцветком, если позволительно выразиться. "Я хожу, ем, сплю, вкушаю: но наслаждаюсь только Иисусом", - может сказать о себе всякий подлинный христианин. <...> Ни Гоголь, ни вообще литература, как игра, шалость, улыбка, грация, как цветок бытия человеческого, вовсе не совместимы с моноцветком, "Сладчайшим Иисусом". Но как же тогда мир? - завоплю я с Мережковским. Как же тогда мы, в цвете и радости своей жизни?"

"Нельзя оспорить, что начертанный в Евангелиях Лик Христа - так, как мы Его приняли, так, как мы о Нем прочитали, - "слаще", привлекательнее и семьи, и царств, и власти, и богатства."

"Как только вы вкусите сладчайшего, неслыханного, подлинно небесного - так вы потеряли вкус к обыкновенному хлебу. Кто же после ананасов схватится за картофель. Это есть свойство вообще идеализма, идеального, могущественного. Великая красота делает нас безвкусными к обыкновенному."

"...мир вообще и весь, хоть очень загадочен, очень интересен, но именно в смысле сладости - уступает Иисусу. И когда необыкновенная Его красота, прямо небесная, просияла, озарила мир - сознательнейшее мировое существо, человек, потерял вкус к окружающему его миру. Просто мир стал для него горек, плоcк, скучен."

Собственно, текст Розанова является во многом комментарием к названному докладу Мережковского, прозвучавшему в более ранних собраниях того же толка 1902-1903 гг. А формула сладчайший Иисус кроме заголовка встречается только один раз и в кавычках. Это наводит на мысль: а был ли Розанов её автором? К сожалению, я не нашёл доклад Мережковского, который,  возможно, содержит ответ. Но в 1903 г. Мережковский опубликовал в журнале большую работу о Гоголе, напечатанную отдельной книгой в 1906 г. под названием "Гоголь и черт"; в 1909 г. вышло её второе издание.

Конечно, Анненский читал это сочинение; он внимательно и ревностно следил за творчеством соперника и оппонента по переводам античных авторов, отмечая при этом значимость творчества Мережковского. В письме к А.Г. Горнфельду от 1 марта 1908 г. он с благодарностью и сочувствием отнёсся к сборнику критика и, имея в виду статью "Г. Мережковский и черт", солидарно заметил: "Как утомительны, напр<имер>, эти вечные контрасты Мережковского...".

Но в книге Мережковского "Гоголь и чёрт" формулы сладчайший Иисус нет. Однако у Анненского она встречается ещё раз - в статье, написанной как раз во время резонансного доклада В.В. Розанова и вошедшей во "Вторую книгу отражений". И это говорит о её неслучайности для Анненского. Речь о статье 'Гейне прикованный'. Её так же напомнил и процитировал Л.Ф. Кацис. Имеет смысл выписать эту цитату:

"Вот они, Христовы невесты, изменившие своему жениху. Что ни ночь, они должны выходить из своих могил и до самой зари с боковых стульев хора, среди страшно холодной монастырской церкви влагать в старинный напев слова, смысл которых навсегда для них утрачен, покуда давно умерший кистер играет на органе, и тени его рук, сопровождая бессмысленное пение, бешено путают регистры ('Христовы невесты').

И долго просятся бедные призраки из этого холодного мрака, где хуже, чем в могиле, туда, на теплое светлое небо, и так жалобно молят они: 'Сжалься, сжалься, Иисусе сладчайший'."

Анненский показывает у Г. Гейне волнующую его тему (или впечатляется ею): как музыка становится какофонией, как мольбы к высшему становятся фальшью, ложью. Об этом же говорит Розанов в своём докладе. Но их мысли - разные.

Анненский в своей статье пересказывает несколько стихотворений Гейне из сборника 'Романсеро', в том числе 'Христовы невесты'. Дело в том, что русского перевода стихотворения (как и всего сборника) в то время, насколько я знаю, ещё не было. Оно было переведено в 1939 г. и в 1989 г. То, что пересказал Анненский, звучит в этих переводах так:

Ночь нас гонит из могил,
И, рыдая о потере,
Покаянья мы приносим...
Miserere! Miserere!

(пер. Л.М. Пеньковского // Генрих Гейне. Собрание сочинений в десяти томах. Том 3. М.: Гос. изд-во худ. лит-ры, 1957. С. 37-38.)

Ночью, выйдя из могил,
Мы стучим в господни двери,
К милосердию взывая, -
Miserere! Miserere!

(пер. Р. Дубровкина // Генрих Гейне. Избранные сочинения. М.: Художественная литература, 1989. С. 242. (Библиотека классики. Зарубежная литература))

Иисус, но "добрейший", появляется в первом переводе через строфу (есть ощущение, что переводчик знал пересказ Анненского). Слово "miserere" само по себе является культурной формулой, и оба переводчика его передавать не стали. А Анненский как раз перевёл и использовал ту формулу, что была на слуху в его время, - сладчайшего Иисуса.

То, что он был в курсе тогдашних дебатов, говорит его известное письмо к Т.А. Богданович от 6 февраля 1909 г., являющееся по сути программным заявлением, с очень важными положениями, среди которых: "Срывать аплодисменты на Боге... на совести. Искать Бога по пятницам... Какой цинизм!" Письмо было ответом на приглашение посетить заседание Литературного общества, и из него следует, что Анненский лично присутствовал в предыдущем заседании 12 декабря 1908 г. (А.И. Червяков). А в нём выступал и Мережковский.

Но вернусь к докладу Розанова. В нём целый набор мыслей, созвучных интересам Анненского и наверняка останавливавших его внимание. Например, об эллинстве:

"Если бы не было Эллады, мы, пожалуй, внимательнейшим образом изучили бы и историю разных монгольских племен. Мы были бы внимательны к малому и некрасивому. Но когда есть великое, какой интерес в малом?"

Или о страдании:

"...одна из великих загадок мира заключается в том, что страдание идеальнее, эстетичнее счастья - грустнее, величественнее."

"Идеализм" присутствует и в одной из приводившихся выше цитат. Известно из мемуаров, что Анненский всегда был идеалистом, от восторженного в молодости до вдумчивого в зрелом творчестве. Но "вкус к обыкновенному хлебу",  в противопоставление "великой красоте", не терял. Более того, считал важнейшим. Вспомним его призывы обратиться к "обыденному слову" и "сырой бабе". И его "вещные" стихи. А тоска его - "всегда весёлая"...

Особенным источником размышлений и подпиткой религиозных сомнений для Анненского представляется положение Розанова: "Ни Гоголь, ни вообще литература, как игра, шалость, улыбка, грация, как цветок бытия человеческого, вовсе не совместимы с моноцветком, "Сладчайшим Иисусом"". Только - "ведь для них сомнение, это - реторический приём. Ведь он, каналья, всё решил и только тебя испытывает, а ну?! а ну?!.." (письмо к Т.А. Богданович).

Что ж, формула, использованная Анненским в последнем стихотворении, была понятна его просвещённым современникам. Но была ли пóнята его строка? Она зовёт подумать и сейчас. "Пустые зыбки", "образок"... "Образок" особенно. Тот, что сладчайший Иисус. Не проглядывает ли здесь так присущая Анненскому ирония? И если бы просто ирония, она читается и в словах о "теософическом коксе" из статьи "О современном лиризме". А то ведь - по отношению к самому себе. Ведь тоска-то - "моя". Самоирония. А это посерьёзней.

Ну а формулу я всё же нашёл у Мережковского:

Ты, Исусе мой сладчайший, муки в счастье превратил,
Пристыдил меня любовью, окаянного простил!

Это строфа из его ранней поэмы 'Протопоп Аввакум' (1887). В публикации 1888 г. её текст был сильно сокращён цензурой, и я не знаю, была ли в нём эта строфа. Но в Собрании сочинений 1904 г. поэма была восстановлена автором. И вполне возможно, что Анненский её читал. Тогда ирония в строке его стихотворения только усиливается. Она становится горькой.

= = = = =

Мелодическое отступление

Мне вспомнился студенческий музыкальный вечер 1980 г. в холле общежития Новосибирского университета. Выступали физики-лирики Владимир Болотин и Сергей Поплавский. Я записывал на видавший виды кассетный магнитофончик (отсюда - качество звука). Одна из песен С. Поплавского как раз называлась "Христовы невесты". Автор пытался вспомнить строки Гейне, положенные им в эпиграф. Думаю сейчас, что свою песню он и придумал как реакцию на стихотворение Гейне. Вот они, те строки из перевода Л.М. Пеньковского, что Сергей обещал "уточнить потом":

Мы наставили два рога
На чело в венце из терна.
Мы обманывали бога
Так безбожно, так позорно!

Надо же, какие нити вдруг пересекутся... Не знаю, помнит ли кто в Новосибирске автора песен Сергея Поплавского. Ну, хоть вот я вспомню.

Кстати, в песне обращают внимание гармонические сбои после строф-куплетов. Похоже на непопадание в регистры кистера у Гейне, отмеченное Анненским. Видимо, это сделано Сергеем сознательно, вслед финалу стихотворения.

О лубке про кота

28 октября 2019

Размышляя над недавно открытой статьёй Н.В. Дзуцевой PDF о поэтическом слове в представлении ИФА и обратившись к его статье "А. Н. Майков и педагогическое значение его поэзии" (1898), я остановился на этом месте:

"Если наша неслужилая сатира (вроде знаменитой "небылицы в лицах, как мыши кота погребали") давно обрела свой вечный приют в ларях букинистов и музеях, то служилая и не думала умирать. Кантемир, Фонвизин и Капнист отнюдь не более, конечно, могут называться ее представителями, чем Грибоедов, чем певец "Филантропа" и "Размышлений у парадного подъезда" или автор "Губернских очерков" и "Современной идиллии"."

Тут слово "служилая" по отношению к перечисленным мастерам не должно пугать, принимая во внимание определения, которые в этой же статье даёт Анненский. Но меня заинтересовала "неслужилая сатира", которую мы знаем как лубок, и именно упомянутый им пример. Эта картинка с подписями про кота и мышей (что-то вроде современного комикса) хорошо знакома и иногда попадается в печати (например, Неизвестная Сибирь. 2010. ? 4). И не только в печати - есть два мультфильма советского времени ("Как мыши кота хоронили" (1969), "Кот и компания" (1990)). Оба не совсем детские. Так что с "вечным приютом" Анненский поспешил. Но думаю, что ему была известна замечательная сказка В. А. Жуковского 'Как мыши кота хоронили', который, конечно, тоже отталкивался от русского лубка (хотя были и иноземные варианты этого сюжета), оставив только сказку.

Но Анненский говорит о сатире. Значит, он владел историей "вопроса". Дело в том, что в исходном лубке - изображение похорон Петра I, а в народе бытовало далеко не восторженное отношение к великому императору и к его реформам. На это намекают подписи лубка. Вот к одной из мышей:

"Мышь веселая в волынку ирает песни напевает кота проклинает".

Объяснил лубок удивительный человек, юрист и искусствовед, Дмитрий Александрович Ровинский (1824-1895), выпустивший в 1881 г. монументальный 9-томный труд 'Русские народные картинки', до сих пор остающийся непревзойдённым образцом в этой области. (Вообще объём и значение собранного и изданного Ровинским поражают - были такие люди!). Ровинский рассмотрел разные варианты лубка и подписей. Вот мышиный духовой оркестр: в России оркестр на похоронах появился как раз при Петре I, в том числе и на его похоронах; европейское новшество было, как сейчас говорят, шоком для населения и отразилось в творчестве. На одном из вариантов лубка изображена мышь с трубкой, одна белая в окружении серых, сидящая верхом на другой мыши, везущей бочонок с вином. А рядом: 'Мышка тянет табачишка'. Это о курении, которое также введено как официальное разрешение при Петре I (его предшественниками указами было запрещено и наказываемо). Так же, как и государственная торговля спиртным. Более позднее издание 1900-1901 гг. труда Ровинского можно посмотреть в "Президентской библиотеке", https://www.prlib.ru/item/363004 (качество сканов плохое, наполовину нечитаемое)*.

* Вот оцифрованные "Русские народные картинки": https://www.icon-art.info/bibliogr_item.php?id=3266.

Анненский, конечно, знал это книжное чудо. Ещё 17 января 1896 г. в письме к А. Ф. Кони он пишет о Ровинском, отзываясь на присланную ему адресатом некрологическую статью:

"А между тем мимоходом бросается свет и на очень любопытные явления общего характера: как, например, уживается в личности кабинетный труд с так называемой практической деятельностью? Мне кажется даже, что для меня теперь выясняется и любовь Ровинского к карикатуре...".

То есть к лубку. Упомянул Анненский "известную книгу Ровинского" и в одном из своих докладов в УК 8 ноября 1899 г. (УКР 1, ? 29. С. 179), причём, с конкретным указанием изображения.

И вот о чём я подумал: не идёт ли отсюда нить к стихотворению "Петербург", где ирония и в адрес Петра - "Уж на что был он грозен и смел", и в адрес "нас", да без "сказки" -

Сочинил ли нас царский указ?
Потопить ли нас шведы забыли?
Вместо сказки в прошедшем у нас
Только камни да страшные были.

Два дополнительных примечания к "Оне"

31 августа 2019

Во второй, "женской" части статьи 'О современном лиризме' - 'Оне' - период русской лирики между Пушкиным и своими современниками И. Ф. Анненский очень кратко назвал "легкой струей жорж-зандизма" и привёл два примечательных примера. Они не были прокомментированы в первой после 'Аполлона' (1909, ?3, с. 5-29) и единственной пока републикации 2002 г., а в 'Книги отражений' (1979) эта часть не вошла. Но Наталья Туймебаевна Ашимбаева, автор примечаний к статье в КО, готовила их и к этой части. Лет десять назад она передала их для собрания, и с тех пор они открыты (их раз в пять больше, чем в книге 2002 г.). Два примера, о которых речь, она отметила, но сообщила, что источников для них не нашла. Приведу их вместе со словами Анненского.

"Он тогда пел:

Дайте мне женщину, женщину дикую!

А она признавалась:

Не пылкий молодой повеса
Пленил неопытный мой взор,
В горах я встретила черкеса
И отдалась ему с тех пор."

Всегда при чтении 'Оне' было интересно, кто же автор этих стихов. Теперь можно дать примечания - в последние годы появились отдельные исследования обеих цитат. И из них получается, что это целые литературные истории. Может быть, одна история, но в мужском и женском варианте. Так что вывод Анненского о том, что "эти голоса у нас как-то не распелись" надо отнести на момент написания статьи.

Первый стих был известен в 1909 году; он, например, присутствует в романе А. В. Амфитеатрова "Дом свиданий" (1904):

"Первый же твой Сморчевский с ума сходил: 'Ах, - кричит, - это из Пьера Лоти!.. 'Дайте мне женщину, женщину дикую':"

Французский беллетрист тут, конечно, не при чём - он не писал стихов. Но Анненский ориентировался не на популярного и скандального Амфитеатрова (см. в письме С. К. Маковскому от 11.07.1909: "Пожалуй, еще с Бурениным меня смешают или с Амфитеатровым... Бр... р..."). И, думаю, не на пушкинскую речь Достоевского, хотя мы знаем, каким читателем Достоевского был Анненский. Он наверняка обращал внимание на фразу в речи, относящуюся к герою пушкинских 'Цыганов':

"Понятно, женщина, "дикая женщина", по выражению одного поэта, всего скорее могла подать ему надежду на исход тоски его..." (Достоевский в черновике своей речи точно выписывает строчку).

Именно с этой фразы начинается исследование В. А. Викторовича 'Четыре вопроса к пушкинской речи', опубликованное в сборнике 'Достоевский: Материалы и исследования' (2005, ?17). Первый "вопрос" исследования называется 'Откуда взялась "дикая женщина"?' Здесь устанавливается источник стиха - пародия Д. Д. Минаева 'Весенняя греза (Песня, подслушанная нами у Я. П. Полонского)'. Она была включена им в газетный фельетон, а также вошла в сборник стихотворений 'Думы и песни' (СПб., 1863. С. 392-393) под названием 'Дайте мне женщину, женщину дикую!..' Вот фрагмент:

Чем утолю свою жажду великую?
Рвется душа на простор...
Дайте мне женщину, женщину дикую,
Дочь первобытную гор,
Жарко я к сердцу прижму смуглоликую,
И обовьюсь вкруг нее повиликою...
Страстию дикой горя,
Сам обращусь в дикаря.

Скорее всего, этого "одного поэта" и читал Анненский в своё время, запомнил яркую строчку и использовал её в своей статье, вписавшись в "мифологему "дикой женщины"" (В. А. Викторович). Через несколько десятилетий цитата стала глухой, а по справедливому замечанию исследователя "глухая цитата - перемигивание автора со знающими людьми, головная боль для позднейших комментаторов".

Что касается второй цитаты, то поиск источника проведён в статье М. В. Строганова ''В горах я встретила черкеса': сатирическое осмеяние и история литературы' (2018). В нём автор начинает с фразы М. Е. Салтыкова-Щедрина, промелькнувшей в хронике 'Наша общественная жизнь' (ноябрь 1863 г.):

"...графиня Ростопчина, вместо того чтоб поблагодарить поэта за внимание и написать ему песенку вроде: 'В горах я встретила черкеса', сочинила совсем другой романс...".

Из чего следует, что "песенка" была известной. Вот первая строфа стихотворения-источника:

Не величавый кирасир,
Красавиц города кумир,
Не в ярком ментике повеса
Пленил мой простодушный взор,
-
В горах я встретила черкеса
И предалась любви с тех пор!

Стихотворение впервые напечатано в альманахе 'Утренняя заря' 1840 года, изданном В. Владиславлевым (СПб.: тип. А. Плюшара, 1840). Оно подписано Долороза и датировано 1938 г. Затем М. В. Строганов пишет:

"В 1891 г. стихотворение 'Не величавый кирасир:' было опубликовано среди "неизданных стихотворений Василия Ивановича Туманского" (Письма Василия Ивановича Туманского и неизданные его стихотворения. Чернигов: гр. Г. А. Милорадович, 1891). Между тем эта атрибуция вызывает большие сомнения (Недоброво Н. В. Несколько замечаний на книгу: В. И. Туманский. Стихотворения и письма. Редакция, биографический очерк и примечания С. Н. Браиловского. СПб.: Изд. А. С. Суворина, 1912 // Известия Отделения русского языка и словесности Императорской Академии наук. СПб., 1912. Т. XVII. Кн. 3. С. 357-363)".

То есть Туманскому приписано некое "народное" стихотворчество. Вариант его, несколько более прямой и использовал Анненский в своей статье. Может быть, это его собственный вариант.

"Среди этих скучных степных сказок": Анненский и былины

5 ноября 2018

I

Среди размышлений Анненского о Тургеневе в статье 'Символы красоты у русских писателей' остановлюсь вот на чём:

"<...> символ любви Тургенева вы найдете разве в былинах. Среди этих скучных степных сказок, где раздвоенные стихи чередуются бесконечно и томительно, точно покачивания верблюда или люлька казацкого седла, - есть одна, в которой изображается удалая поляница. Богатырь ошарашивает ее раз по разу своей шалыгою подорожной, а красавице чудится, что это комарики ее покусывают. И вот, чтобы прекратить это надоевшее ей щекотанье, Настасья Микулична опускает богатыря и с его конем в свой глубокий карман. Приехав на отдых, она, впрочем, уступила женскому любопытству и, найдя богатыря по своему вкусу, предложила ему тут же сотворить с нею любовь. Конец был печален, но не в конце дело. Богатырь, посаженный в женский карман да еще вместе с лошадью, вот настоящий символ тургеневского отношения к красоте. Красота у него непременно берёт, потому что она - самая подлинная власть."

Прямо по поговорке: "красота - страшная сила". Иннокентий Фёдорович решил украсить ход мыслей подвернувшейся в памяти сказочной историей. Казалось бы - случайно. Но он ничего не пишет просто так. Чем дольше я вчитываюсь в этот текст, тем бóльший смысловой объём открывается. И, как всегда, читая А., остаются вопросы. Первый: почему "скучные" былины вызывают у него такой яркой пересказ?

"Степные", "верблюд" и "казацкое седло" быстро поясняются Википедией по слову "поляница". Там говорится: "Б. А. Рыбаков связывал обилие женских воинственных персонажей в сказках и несколько былинных сюжетов, в которых действует поленица, с дотатарским степным миром скифо-сарматского происхождения". Получается, что ещё А. связывал, и с научным основанием.

В отношении "раздвоенных стихов" надо пояснить: так былины печатались раньше; в поздних изданиях я этого не видел. Вот как звучит эта история:

Он догнал поляницу да ведь в третий раз,
Он ударил своей палицей булатнею
Тую поляницу в буйну голову.
Поляница та назад да приоглянется,
Сама говорит да таково слово:
- Я думала комарики покусывают?
Ажно русьские могучие богатыри пощалкивают.
Ухватит-то Добрыню за желты кудри,
Положит-то Добрыню во глубок карман.
Во глубок корман Добрынюшку с конём цело,
А везла она Добрынюшку трои сутки.
Испровещится как ейной добрый конь
Ейно голосом да человеческим:
- Молода Настасья, дочь Никулична!
Что конь у богатыря да сопротив меня,
Сила у богатыря да сопротив тебя:
Не могу везти я больше вас с богатырем!
Говорит Настасья дочь Никулична:
- Ежели богатырь да он старыи,
Я богатырю да голову срублю.
Ежели богатырь да он младыи,
Я богатыря да во полон возьму.
Ежели богатырь мне в любовь придёт,
Я теперь ведь за богатыря за муж пойду.
Вынимает-то богатыря да из карманчика.
Тут ёй богатырь да понравился.

И т. д.*

* Добрыня Никитич и Алеша Попович. М.: "Наука", 1974. С. 170-171 ("Литературные памятники").

Может быть, указанный источник использовала И. И. Подольская, комментатор статьи*. В свою очередь, составители книги былин Ю. Г. Смирнов и В. Г. Смолицкий взяли текст из 4-го издания (1949-51) трёхтомника 'Онежских былин' А. Ф. Гильфердинга. Их комментарий к тексту начинается фразой: "Былина о женитьбе Добрыни на полянице (богатырше) бытовала только на русском Севере...". И это сразу направляет к первой филологической статье А. 'Из наблюдений над языком и поэзией русского Севера' (1883)** PDF, которая не воспроизводилась со времени публикации.

* Анненский И. Книги отражений. М., "Наука", 1979 ('Литературные памятники'). Далее КО.
**
Сборник статей по славяноведению, составленный и изданный учениками В. И. Ламанского по случаю двадцатипятилетия его ученой и профессорской деятельности. СПб.: Тип. ИАН, 1883. С. 196-211.

Но былина-то повествует о степных, южных местах. И можно вспомнить про дипломную работу А. 'Язык Галицкой и Угорской Руси на основании Сборника песен Галицкой и Угорской Руси, собранного Я. Ф. Головацким'. В Библиографии А. И. Червякова она - первая среди публикаций в периодической печати и сборниках, и найти её мне очень затруднительно. А хотелось бы. За неё А. получил золотую университетскую медаль и окончательное согласие Надежды Валентиновны Хмара-Барщевской выйти за него замуж (по воспоминаниям сына)*.

* В библиографии профессора Петербургского университета В. И. Ламанского, подготовленной П. Д. Драгановым для 'Нового сборника статей по славяноведению, составленном и изданном учениками В. И. Ламанского при участии их учеников по случаю 50-летия его учено-литературной деятельности' (1905), "впервые описано изложение Ламанским студенческого медального сочинения Анненского: под ? 176 там значится 'Отзыв о сочинении Николая <так. - А. Ч.> Анненского: Язык Галицкой Руси на основании песен Галицкой и Угорской Руси, собр. Я. Ф. Головацким' (А. И. Червяков, Письма I, с. 376). 

Дипломная работа А. явилась итогом его студенческих занятий под руководством декана факультета, почитаемого преподавателя и главы семьи, в которой Анненский начинал свой педагогический путь, академика И. И. Срезневского. В его архиве сохранились студенческие работы А., среди которых: 'Очерк фонетических особенностей северно-русского языка (по сборнику Онежских былин, составленному А. Ф. Гильфердингом)'. Вот он, первоисточник былинных штудий А., в то время новейшее издание замечательного собирателя и исследователя (1-е, 1873). Фрагмент из него и был приведён выше. На этот труд А. опирается в статье 'Из наблюдений над языком и поэзией русского Севера'. Гильфердинг упоминается Анненским в первой педагогической статье "Стихотворения Я. П. Полонского как педагогический материал" (1887). Не обходится без "степных сказок", конечно, и вторая его педагогическая статья "Сочинения гр. А. К. Толстого, как педагогический материал" (1887):

"<...> может быть, еще сильнее <чем любовь  к лесу> звучит в его <А. К. Толстого> поэзии любовь к вольному простору степей. Степи навеяли на него эти чудные образы богатырей, на которые былины могли дать ему только намеки. В степях развились эти ширь и удаль, которые, нет-нет, да и зазвучат в его лирике. Степи навеяли на него и ту безотчетную грусть, которая сродни его поэзии".

Интерес Анненского к былинному фольклору наглядно воплотился в его ранней рецензии на книгу Е. В. Барсова 1887 г. 'Слово о полку Игореве, как художественный памятник Киевской дружинной Руси' (1888) PDF. Она показывает, насколько глубоко он был погружен в изучение этой тематики. К ней А. неоднократно обращается в своих учёно-комитетских рецензиях, когда рассматривает вопросы отечественного фольклора и не только*.

* Например: Рецензия PDF на кн.: Д. Н. Овсянико-Куликовский, проф. Харьковского университета. Синтаксис русского языка. С.-Пб.
// ЖМНП. 1903. Ч. CCCXXXXVII. Май. Паг. 2. С.
228-232. При этом пишет: "В языке былин, которым мне приходилось заниматься...".

Конечно, нельзя не сказать и о ярком примере былинного влияния на собственное творчество А. - кантату в честь А. С.  Пушкина 'Рождение и смерть поэта'. В первой же ремарке одного из автографов (которые, кстати, установилось приводить лишь в примечаниях, и то - в лучшем случае), читаем: "на былинный мотив в сопровождении гуслей". И далее А. делает сноску об использовании "былинной формулы".

Добавлю, что вместе с А. золотую медаль по окончании университета получил Ф. М. Истомин. Он стал известным фольклористом, историком литературы и собирателем, на работы которого А. также опирался в своих служебных рецензиях.

Так что совсем не просто так Анненский, античник и поклонник французского модернизма, пересказал "скучную сказку" в одном из своих отражений. Я бы даже осмелился сказать, что поэтическое становление А. начиналось  именно с этих "сказок", задолго  до того, как он стал переводчиком и исследователем античности, а затем и французских поэтов. Будучи уже сам сложившимся поэтом и мастером художественной критики, А. сохранял интерес к былинам и отечественному фольклору до последнего года своей жизни*. Уместно вспомнить в связи с этим рассказ в письме О. А. Федотовой к брату, поэту Вс. А. Рождественскому от 28.03.1969: "Один paз, и только один раз, я видела И. Ф. Анненского веселым, смеющимся и очень простым человеком - это когда он пригласил в сад 'Петрушку'. Пришли в сад бродячие артисты с куклами, расставили ширмы у моего окна, и я видела, как Ин. Фед. сидел с мальчиком (племянником Хмара-Барщевским) и оба от души смеялись".

* Некоторые неопубликованные материалы в архиве Анненского (РГАЛИ. Ф. 6. Оп. 1):
О народной этимологии. Конспект [лекции].
- Ед. хр. 180. 5 л.
Выписки из произведений древнерусской литературы и фольклора. Автограф.
- Ед. хр. 237. 9 л.
Выписки из сборников произведений русского и белорусского фольклора, составленных П.В.Шейном. Автограф.
- Ед. хр. 238. 26 л.
Записи по вопросам этимологии славянских языков. Автограф.
- Ед. хр. 241. 33 л.
Выписки из произведений русского и украинского фольклора и из произведений латинских авторов. Автограф.
- Ед. хр. 244. 2056 л. (!)
"Материалы для словаря былин". Часть I. Автограф.
- Ед. хр. 245. 94 л.
"Материалы для словаря былин". Часть II. Автограф.
- Ед. хр. 246. 82 л.

Возвращаясь к пересказу А. былинного сюжета в статье 'Символы красоты у русских писателей', есть у меня вопрос: почему он считал печальным конец этой истории? Ведь по возвращении из своей многолетней боевой экспедиции Добрыня, застав свадьбу жены, взгрел и жениха, своего названного братца Алёшу Поповича, и высказал князю Владимиру с его женой, устроителям свадьбы, что он об этом думает, и, может быть, "приласкал" обманутую жёнушку, бывшую богатыршу, после чего счастливо удалился с нею в палаты своей матушки.

Замечание 1. В текстах былин нередко встречаются крепкие, в том числе ненормативные, выражения. Некоторые повторяются в разных вариантах текстов, независимо от места записи, являясь, видимо, кульминационными и востребованными у старинных слушателей (например, обращение Добрыни к князю Владимиру на свадебном пиру: "Свою жену так сам ... / А чужую другим даёшь!"). Разумеется, это читал и Анненский. Это к тому, что ничто человеческое ему не было чуждо, вопреки образу, который иногда рисуют до сих пор.

Замечание 2. Общеизвестно, что былины (стáрины) произносились и передавались устно, проговаривались нараспев. А сказители были кем-то вроде нынешних рэперов. О полноценном пении тут  говорить, конечно, не приходится, рэперы и сами это понимают, предпочитая слову "петь" термин "говорить текстá". Анненскому, как утонченному меломану, вагнерианцу, может, потому и казались былины "скучными" и "томительными". Но это могут быть и просто контрастные "фигуры речи"; зачем бы он интересовался смолоду скучным и всю жизнь время от времени возвращался к этому письменно.

Еще вопрос. В статье 'Бальмонт - лирик' А. пишет про "златоверхие палаты былинного Владимира", переносясь "к тем заезжим молодцам, каждое движение которых ведется по-писаному и по-ученому, к щепетливому Чуриле, к затейливым наигрышам скоморохов и к белизне лица Запавы, которую не смеет обвеять и ветер." Запава - это Забава?

И последнее. Посмотрев на различные изображения Настасьи Никуличны, я задержался только на двух. Первое - Н. К. Рериха (1943), хранящееся, кстати, рядом, в Новосибирском художественном музее. Вижу яркую индивидуальную манеру. Вижу почему-то две человеческих фигуры на рукавице, хотя одна должна быть конь. Вижу неславянскую внешность и одежду поляницы. Но это так и должно быть: сарматы не славяне, и у них были очень воинственные женщины, которые через битву устраивали своё семейное счастье (пережиток матриархата). Но у Рериха богатырша явно восточного происхождения. Наверное, в силу его  интересов и предпочтений. Второе изображение - А. П. Рябушкина. Это журнальная иллюстрация к былине (1898, Государственный Русский музей, Санкт-Петербург). Здесь дама вполне славянская. Жаль, что не нарисовали Настасью Никуличну ни В. М. Васнецов, ни И. Я. Билибин.

Добавлю, что и у Рериха, и у Рябушкина, и у Анненского - Микулична. Так чаще всего и по сей день. А в былинах - Никулична. Анненский это знал,  конечно. Но к его времени закрепился южный, малороссийский вариант.

  

 


 

 


При использовании материалов собрания просьба соблюдать приличия
© М. А. Выграненко, 2005
-2023
Mail: vygranenko@mail.ru; naumpri@gmail.com

Рейтинг@Mail.ru     Яндекс цитирования